Уходя из Афгана, мы вытерли ноги… и забрали домой войну. Часть 1

У французов, считающихся основоположниками военной историографии, есть софизм: «Профессор, вы ничего не сказали о значении французской революции? — Помилуйте, о ней ещё рано говорить…»

Двадцать пять лет назад железнодорожные стрелки развели судьбы последних солдат с голубыми афганскими медалями на мундирах. За это время мы оказались свидетелями смешения времен: ещё не выяснены судьбы трехсот пропавших без вести наших соотечественников, не названо имя шурави, поднявшего восстание в пакистанском лагере Бадабера, а «кабинетный грамотей» за всех уже всё решил. На афганском десятилетии поставлен жирный лиловый штамп: агрессия, поражение, трагедия… И только? Сохраним в памяти бесспорное, подтвержденное зрением и слухом. С остальным повременим.

ЧЕТКИ «ПРАВОВЕРНОГО» ШУРАВИ

Год 1988-й. Близ Шинданда. На сносном русском языке витийствует афганский дервиш с завязанной в пояс медалью «За победу в Великой Отечественной войне». Возможно, единственный её участник и кавалер из живых афганцев. Его «забрили» в 1944?м по ошибке, когда он гостил у тестя в советском Таджикистане: «Вы пришли, чтобы отсрочить большую войну афганских таджиков с пуштунами. Оставайтесь здесь подольше. Если войну не закончите, заберете её с собой».

Осаждающий дивизионный политотдел сверхсрочник-чеченец: «Поймите, у меня пять дочерей, ни одного наследника. Хочу усыновить парнишку из гератского детдома. Это и есть мой интернациональный долг». Не дали из-за санитарных различий здесь и в Союзе. Где ты сегодня, старший сержант? Не надели ли твои наследницы пояса шахида?

Ночное ущелье с зажатой душманским огнем советской колонной. Бьющаяся нервной дрожью машина с вращающимися лопастями. Судя по карте, сюда сесть невозможно. Наведенный на вертолёт луч прожектора беспорядочно прерывается точками-тире снующих фигур и носилок. Маленький силуэт в нимбе шлемофона: «Все? Прикройте огнём. Взлетаю». Невозмутимый и, кажется, никому, кроме Господа Бога, не подотчётный хирург смотрит на стрелку часов с окровавленным циферблатом: резиновые перчатки — до запястий. Сколько жизней уместилось в секундах?

Из хроники того же дня. Бензовоз в огне. В кабину бросается белобрысый сержант. Выруливает из колонны и жмёт, жмёт на газ. Отвёл. Солдат катается по песку. Сбивает пламя… Тогда в моем творческом блокноте появилась запись: «Не все ещё стали напёрсточниками!»

С придорожной заставы по-разгильдяйски «сбежал» одиночный да ещё и почти безоружный бэтээр: до родного гарнизона 40 километров, всегда сходило и сегодня сойдёт… Заглох на ночной дороге. Пытались вызвать подмогу. То ли успели, то ли нет. Машину окружили спустившиеся с гор «духи» — много духов. Пришлось задраить люки-двери: как будто бы такая команда поступила с заставы. Духи постучали по броне, стали разжигать на ней хворост. Сержант принимает командирское решение — застрелиться всему экипажу. Последним стреляет в себя. Ещё через какое-то время подходит подмога. Откачали одного сержанта. Слабо, Голливуд?

Военнослужащие пакистанского спецназа "Черные аисты" (на фото - справа и слева) в разрушенном авиацией кишлаке

Военнослужащие пакистанского спецназа «Черные аисты» (на фото — справа и слева) в разрушенном авиацией кишлаке. Фото с сайта: afgan.ru

Кстати, поблизости от этого сюжета — разгадка: почему за весь Афган не захватили ни одного западного наёмника. Целый отряд «чёрных аистов», наверное, слишком доверился букве советского боевого устава. Поэтому резонно рассудил, что дистанция между головной походной заставой и основной колонной не может быть километров в семьдесят… Головных «аисты» сожгли заживо, нимало не сомневаясь, что в их руках вся колонна. Пытались даже проникнуть внутрь сожженных машин. Тут-то и подошли основные силы… Могла ли кому-нибудь из шурави прийти в голову хоть строчка из женевской конвенции о правилах ведения войны и, тем более, о каких-то там пленных? Когда всё стихло, кто-то из востоковедчески эрудированных догадался дать команду — простите, моралисты — снять с останков «аистов» штаны. Обрезанных среди них почти не было, да и бельишко — ой, какое неместное. Предъявить миру столь политически востребованные доказательства возможности не было. Ущелье. До ближайшей безопасной для вертолёта площадки километров 100. И жара за 50. Так что обошлись без политики и панихид, прости, Господи, нас, грешных…

«О КОМ ЗВОНИТ КОЛОКОЛ?»

Когда за офицерским столом поднимают третий тост, память возвращает меня, по раннеафганскому прошлому — переводчика дари, в кандагарское ущелье 26 октября 1988 года… Плачет на подножке медицинской «таблетки» мальчишка-солдат в синей разорванной майке — более напуган, чем ранен. Его терпеливо успокаивает «охотничьей» сигаретой здоровущий прапорщик-фельдшер. Отчаявшись, он бьёт парнишку ногой под коленку — сначала одну, потом другую: «Видишь, ноги действуют… Покажи, куда попало? — Значит, и руки целы». Прапорщик сгибает руку в локте, подносит под нос всхлипывающего «интернационалиста»: «А это что?» В ответ ухмылка и снова гримаса. «А вот ОН — уже не увидит. Дошло?». ОН — это тот, кто лежит у заднего моста. Между НИМ и колесом — разбитое ветровое стекло. С сохранившейся наклейкой: стюардесса в белых перчатках и нежном шарфике приглашает в полёт. Под окровавленный брезент? Фантасмагория: по «шарфику» разбросаны слипшиеся вихры…

Нет, это из какой-то странной пьесы.

Из до- или послевоенных лент.

Не может лёгкий шарфик стюардессы

Напомнить окровавленный брезент.

Свой третий тост я поднимаю в память о том — под брезентом…

В конце 1988 года командование 40-й армии получило приказ подготовить мартиролог подходящей к концу войны. Срок исполнения, как всегда, вчера. Были подняты все имевшиеся в штабах архивы. Надрывались телефоны прямой связи с Москвой и Ташкентом — штабом Туркестанского округа. Кадровики и мобисты, военкоматчики и медики, порой, забыв о субординации, безбожно материли друг друга. Через неделю список безвозвратных и санитарных (раненые) потерь с увесистым приложением донесений, запросов, материалов расследований и со строгим грифом секретности был вложен в папку командарма Б. Громова для доклада старшему шурави — руководителю оперативной группы минобороны СССР генералу армии В. Варенникову. А затем грянула сенсация: на первой и едва ли не единственной пресс-конференции для аккредитованных в Кабуле иностранных журналистов главный политработник из группы Варенникова — генерал Л. Серебров открыто назвал потери: 13 650. Чтобы, во-первых, уточнить становившиеся все «официальнее» сведения о «загубленных десятках тысяч». Во-вторых, чтобы мобилизовать командиров на бескровный вывод войск: и так — вон сколько потеряли. Подтверждая, что и раньше за погибших никого не гладили по голове, замечу, что последнее возымело надлежащий эффект. Выход-то был почти без потерь. Свидетельствую как офицер, имевший отношение к непростой переговорной страде. Со многими бандглаварями по западному маршруту вывода войск. Был ли тот список окончательным? Нет, конечно. До 15 февраля оставалось ещё месяца три. Не было полной ясности с уволившимися в запас и умершими уже в гражданских больницах. Позже назвали и число пропавших без вести, пленных: 333.

Борис ПОДОПРИГОРА

(Продолжение следует…)